Башня Сокола

Лассе-сенсей, 6-ой дан, несколько лет назад отстроил маленькое доодзё рядом со своим домом в Вермланде и с тех пор каждое лето приглашает учеников тренироваться в качестве учи деши. Учи деши – это, собственно, этакий айкидо-подмастерье: живёт с сенсеем, днём выполняет подсобные работы, вечером тренируется. Период занятий – от недели и дольше: первая тренировка в воскресенье, последняя – вечером в пятницу. Опять-таки, занятие, наверное, в первую очередь не для бесштанных*, но поскольку аттестация на четвёртый кю прошла довольно успешно, инструктора сказали «Поезжай, зато там многому научишься».

Поэтому стоило мне отчитать первый блок лекций, вернуться из свадебного путешествия сестры Панцера на Мальту (дорасскажу потом, как будет поспокойнее), провести семинары и принять брата с мамой, как я отправилась в первое своё айкидо-паломничество.

Из нашего города собирался поехать наш первый дан Микке, а у него своя машина, и я, разумеется, размечталась, как присоединюсь к нему. Но всё оказалось гораздо интереснее.

Для начало выяснилось, что он едет дольше, чем на неделю, а значит, возвращаться буду сама. Но это ничего: куда возвращаться я знаю, а вот где найти доодзё, расположенное километрах в шести от крошечного городка Тушбю, куда и ехать-то надо минимум с тремя, а то и всеми пятью пересадками, понять сложнее. Да и в компании веселее.

 Затем выяснилось, что Микке до тренировки будет записывать альбом в Италии, куда он летит через датский аэропорт Каструп, и откуда напрямую и поедет на север между двух наших озёр. А я, соотвественно, живу к востоку от оных озёр. И нам надо встретиться где-то на полпути.

Поэтому для начала я поехала на автобусе в городок, расположенный километрах в 200 к юго-западу от нас. Высадили меня на обычной автобусной остановке: стеклянная будка у дороги, сразу за железнодорожным мостом. Никакого вокзала или терминала там не было. Сам городок был очень живописный: видно озеро, а над ним поросшие лесом холмы в жемчужно-серой дымке облаков, светлые домики с черепичными крышами, усеявшие берег – и всё это в обрамлении берёз по ту сторону узкого шоссе.

Там меня Микке и подобрал, он только немного задержался: его самолёт опоздал на час из-за того, что на регистрации сидели практиканты.

Долго ехали на север, была радуга, потом апельсиновый закат среди облаков цвета тёмного серебра, болтали, слушали только что записанный альбом. Остановились перекусить в Макдональдсе (я ела захваченное из дому ризотто). Приехали около двенадцати. Все уже улеглись спать, поэтому мы не полезли в спальный комнат на чердак, а раскатали спальне мешки прямо в доодзё. Побудка была в шесть часов, в семь мы уже стояли на парковке с боккенами наготове.

Завтрак готовят в командах, только что гакормили. Хочется спать, но надо пойти прибраться, где велено. Неплохо бы погулять., но набежали тучи.

Уехали мы скоропостижно. "Билеты с меня; ну его, этот корпоратив!" - сказал Панцер, набирая номер только что вышедшего на пенсию папы. 

В феврале прошлого года, домишко в крошечном посёлке стоял пустой, новёхонький, почти прозрачный изнутри - высокий потолок, балки и пол из светлого дерева, лестница на второй этаж с просветами между ступенек, обои в серую полоску. Теперь там стоят тяжёлые древние шкафы, собрание русской классики на шведском, стулья из тёмного дерева с кожаным сиденем - а в столовой висит гигантский телевизор. Старинная плита, оставшаяся ещё с пожарища от старого дома, доживает там последние дни - её сменит современная с прозрачной дверцей.

Мы спим на кроватях на втором этаже, почти насквозь просматриваемом с первого из кухни-столовой. В семь утра Панцеров папа включает кофеварку, выжимает свежий апельсиновый сок, разогревает домашний хлеб с изюмом - сочетание звуков и запахов не даёт спать, хотя легли мы заполночь. Когда мы, протирая глаза и зевая, спускаемся, на столе уже стоит йогурт, сыр и паштет.

После завтрака, пока светит солнце, мы идём на прогулку через лес. Оттуда всего несколько километров до Лённеберги, и мы доходим до местной достопримечательности - столярки, в которой сидит деревянный Эмиль и деревянным же ножом вырезает очередного солдатика.

На обратном пути заходим в здание бывшей церквушки, где в честь национального дня устроена распродажа. Панцер наигрывает мелодию на органчике и рассматривает хрусталь и домашнюю утварь, а я дивлюсь на медь, латунь и на чучело какой-то птицы из семейства утиных. Папа торопит нас домой, но я успеваю нарвать букет люпинов и диких гвоздик, растущих вдоль железной дороги - лиловый, как вышивка у меня на ремне, и сдержанно ароматный.

Участок вокруг домишки с одной стороны ограничен неспешно текущим ручьём. Всю весну Панцеров папа занимался тем, что пилил стоящие на его берегу берёзы. Моторной пилы у него нет, зато есть машина для колки дров с гидравлическим цилиндром. После обеда мы неспешно распиливаем невысохшие, вязкие белые стволы на круляши по 30 сантиметров длиной и колем их. Потом папа достаёт подаренный по случаю юбилея, выхода на пенсию и новоселья лук и стрелы, и мишень из соломы.

Панцер стоит с луком, стройный, высокий, спокойный. 

У меня подрагивает рука, если натянуть тетиву до носа - стрела  дёргается, улетает вверх и впивается в стену гаража. Папа Панцера хохочет и обещает мне прислать счёт за починку, и грозится, что сейчас пойдёт и подставит подпорки сзади, а не то сараюшка опрокинется прямо в ручей. Наши предложения превратить часть сараюшки в баню он гневно отвергает. Хватит и душа в доме - две полукруглые створки и решётка в полу.

За ужином мы, как всегда, спорим о религии. Поразительно, что три атеиста умудряются найти предмет для споров. "Душа? Да не знаю я, что это такое. Пустой звук. Для меня это ничто. Мы мле-ко-пи-та-ю-щи-е," - заявляет папаша. "Ну уж н надо преувеличивать. Как минимум, можно признать, что душа - это метафора," - протестую я, размахивая бокалом с красным вином. "Нет для меня такого слова! Звук пустой," - не слушает он. "Есть ум, есть сознание, есть жизнелюбие, а душа - тьфу! Всё ложь церковников." - "Между прочим, это ещё и часть грамматики русского языка," - пытаюсь объяснить я. "Используются разные окончания для одушевлённых и неодушевлённых предметов, и при этом одушевлённые - не то же самое, что живые".  "Каждый вкладывет в понятие "душа" что-то своё," - разводит нас Панцер, и схлёстывается с папой насчёт летнего времени.

Ужин затягивается - фарш со свёклой и солёным огурчиком, салат из зелёной фасоли и грецких орехов, мороженное, ликёр и коньяк.  Я объедаюсь так, что дальше некуда. Выпрашиваю у папы его палки для скандинавской ходьбы и ухожу на часок.

Иду вдоль улочки до магазина, сворачиваю вверх в гору у старой бумажной фабрики. Подъём крутой, но с палками идти легко. Иду мимо серебристых буков, пахнущих коровами пастбищ, мимо конюшни и любопытных тяжеловозов и исландских лошадок. Тропа, отмеченная оранжевым, уводит меня в темнеющий лес и выводит к обрыву, с которого открывается потрясающий обзор.

Сколько видит глаз, до самого горизонта - лес, преимущественно хвойный. Небо сине-серое, ещё светлое, но ровно по правую руку уже всходит масленая, жёлтая луна.  Как всегда, от того, что она так низко над горизонтом, она кажется огромной, как близкий фонарь. Посёлок лежит внизу, раскинувшись неправильной трапецией и светясь фонарями, точно угольками. Каменистый обрыв где-то порос колосками и вереском. Я сижу, дышу прохладным воздухом, но чувствую только запах хвойного мыла от своих рук. Под луной видно трубу и прямой столп пара - это городок, куда мы приехали на поезде. Чуть слева на обрыве стоит сухое дерево. За мной - невысокие сосенки. Передо мной - кусочек бесконечности раннего лета, серо-голубого вечера.

Как же обидно, что у меня нет с собой камеры - она лежит себе в домишке.  Я сначала начинаю спускаться напрямую в долину, но в сумерках под кронами уже не разобрать оранжевых отметин, а тропинка двоится и троится. Поэтому через некоторое время я разворачиваюсь и иду обратно той же дорогой, что пришла. Открывая калитку, сталкиваюсь с влезающим в куртку Панцером - он как раз собрался идти искать полуночницу.

На следующее утро мы уедем домой на поезде из одного вагона. Но пока я лежу под одеялом на втором этаже, глядя на успокоившегося Панцера, зная, что утром нас разбудит запах апельсинов, урчание кофеварки и аромат свежего хлеба. Предплечье побаливает там, где мимо защиты ударила тетива, ноги приятно устали, я сыта, как слон. Лежу и не могу уснуть. От тихого, спокойного счастья.

Аттестация прошла  вполне себе. В отличие от выступления, я не волновалась заранее, но когда настала наша очередь выходить на маты, повисла торжественная тишина. Ощущение такое, словно бы нас пристально разглядывали. Когда Хенрик делал иккио ура,  я почувствовала, что у меня пересохли губы, хотя волнения не было. Когда встала после второго санкио, услышала, как подрагивает своё же дыхание - прерывистое вместо чистого выдоха, - хотя техники шли хорошо, всё получалось. 

И было жарко и душно, не продохнуть, несмотря на открытые окна и дверь. Парко на улице и 23 градуса - уж не говоря о доодзё. У Хенрика пот по лицу лился ручейками - как слёзы.

Субури показывали по три раза. На шестом субури боккеном опозорилась, наклонила меч в противоположную сторону на ски, но сразу исправилась. Запорола третье субури дзё, первый раз совсем кисло, два других получше, но всё равно плоховато.  Никак не разберусь с этим движением. 

Про остальное не скажу. Но и экзаминатор, и инструктор в целом остались довольны. Сказали, что грубых ошибок нет и что если продолжать тренироваться в том же направлении, то разовьём хорошую технику.

Мне наконец-то удалось исправить ириминаге - на обеих предыдущих аттестациях отмечали недостаточное движение вверх-вниз, слишком прямая рука, а на шестой кю я, кажется, вообще не делала шаг вперёд. Правда, стою я до сих пор не очень стабильно, что я поняла, кидая из ирминаге мужчину тяжелее меня с высокой страховкой. Когда уке цепляется за край ги, меня лихо качает. И вообще теперь надо разобраться и с высокой страховкой, и с коккионаге. Очень хочу съездить летом в пятидневный лагерь и потренировать оружие; научиться оставшимся десяти субури дзё, а также 32-ум ката.  Посмотрим, получится ли.

Перед судьями.

На прошлой неделе, наш клуб восточных единоборств провёл небольшое показательное выступление на кампусе. Участвовали секции айкидо, джиу-джитсу-кай, иайдо, карате и кендо. Я занимаюсь в первой.

По задумке, в нём должны были участвовать только айкидоки женского пола - с одной стороны, чтобы показать девушкам, что не только парни занимаются восточными единоборствами, с другой - чтобы привлечь внимание мужской половины. Последнее, по-моему, больше соответствовало реальности, в частности, потому, что выступление проходило на севере кампуса, где учатся технари, то есть парней там попросту больше. Парни зарились и делились обычными комментариями вроде: "В уличной драке это бы не прошло" - но смотрели дальше.

Выступление было запланировано на обеденный перерыв, поэтому далеко не все могли приехать с работы, чтобы проучаствовать. Тогда Хелен разослала мейл, призывая принять участие даже тех, у кого ещё нет хакама, с лозунгом "Главное - желание иметь!" . У нас в секции хакама можно носить с 3-его кю, что одновреммено указывает на то, что обладатель умеет страховаться, а значит, на нём можно показать любую технику, не боясь поломать.

Я занимаюсь с осени 2007-ого, без двух недель четвёртый кю. По-хорошему должна была бы сдать уже зимой, но тогда из-за плохого самочувствия много пропускала, а сдать так, чтобы только-только - не хотела.

На самом деле, кончно, стыдоба пятому кю идти выпендриваться на показательном выступлении! Но нас, бесштанных, набралось двое (Ханна - без двух недель третий кю). Поэтому было решено, что Ханна и я будем показывать начальные техники ("что вы будете делать сразу"), а наша тройка в хакама покажут то же самое, но в движении и с высокой страховкой ("к чему можно стремиться"). Больше, чем пятерым, вряд ли бы хватило места на матах 7х7. Эйнар и так считал, что нас слишком много мельтешит на это пространство, а я-таки в результате аккуратно выкатилась с мата на пол во время джиуваза-иш. И при этом мы всё-таки оказались самой большой группой.

Панцер работает неподалёку, поэтому пришёл на меня посмотреть и поснимать. Некоторые вещи видеть запечетлёнными было стыдно, но рискну выложить пару фотографий.

Приветствие.

Исландское лето - на море покой
 Колдуньи браслета резьба под рукой...
Skadi

Стань моей душою, птица, дай на время ветер в крылья,
Каждую ночь полёт мне снится, холодные фьорды, миля за милей...
Hellawes

Drottinn leiði drösulinn minn
drjúgur verður síðasti áfanginn.
Þei, þei, þei, þei. Þaut í holti tófa,
þurran vill hún blóði væta góm...
по мотивам произведения Grím Thomsen

Я ещё не была в Исландии, но надеюсь обязательно побывать.
Я очень люблю эту страну. Заочно. Как до лета 2007-ого любила Ирландию.

Ирландия - таинственная, весёлая, торжественная - разная. Знакомая, но от неё захватывает дух. То давно возникшее неповторимое ощущение Ирландии там повторяется и усиливается. Это чувство, в котором есть выдохи гэльского и Clannad. Поблекшие фотографии белёных домиков с крышей из тростника и бешеная скачка на вороной кэльпи по пляжу. Крест в круге, суп из водорослей и пирог из папоротника. Флейта, скрипка и феадог. Молочный ликёр, клевер и селки с Роун Иниш. И ещё много чего.

Поэтому мне не страшно, что за легендой может скрываться обыденность. Я думаю, что найду Исландию такой, какой знаю её по песням и отрывкам изображений.

Протяжной, томной, с отблесками солнца и холодком - как у Скади. Тревожной, не дающей покоя красотой, как у Хелависы. Бодрой, с умным прищуром, как в фильмах Храфна Гуннлаугссона.

Мне хочется самой посмотреть на Исландию Sigur Rós. На отпечаток ладони на чёрном песке, о который бьются серые волны. На парящих над ним крачек, и на тяжёлые массивы в облаках. На безлюдный простор под неприглядным серым небом, где исландкий паренёк простукивает камни осыпи и старый ревень и собирает из них маримбу. На одинокий домик на этом просторе. На обрушивающиеся с чёрных вершин водопады.

Я люблю крепких исландских лошадок-аниме - с густой чёлкой, закрывающей глаза. Туман, в который Исландия кутается, как Авалон. Разбросанных по широким лугам овец. Тонкий акцент, похожий на прибалтийский. Слово-паразит "на хетна" ("и всё такое"). И исландские вязаные узоры, похожие на оперение у шеи.

Мне давно - наверное, с тех пор, как я посмотрела Heima, - хотелось связать что-нибудь с исландским узором. А с февраля я всё собираюсь и никак не соберусь связать пончо - если начать сейчас, как раз будет на осень.

"Вечер Вальпургиевой обедни", как здесь дословно называют Вальпургиеву ночь, принято встречать, разводя гриль. Как и в летнее солнцестояние, это правило соблюдается даже если холодно или дождливо. Но в этом году небо было ясное, а ветер несильный, хоть и прохладный, и мы расположились на лужайке за домом.


Моя стая. Ещё не все подтянулись.


И я в волчьей жилетке.

( Что и как )

А вот так, собственно, всё начиналось.

Когда взялась за эти митенки, оказалось, что вязать я могу. Поразительно! 

С полок на меня смотрели викингские корабли. Тяжёлые, чёрные, они готовились неспешно выплыть из тумана. Некоторые были на четыре свечи, а некоторые - всего на одну; симметричные, скупые, словно прозрачные амфоры. И я мечтала, как хороши бы они были, сияя ванильными свечами словно факелами на борту, взяв курс на Волчий Хребет у нас на подоконнике.

Рядом с кораблями лежали кованые гвозди и крюки, викингские монеты и хнефатафль: игра, смутно напоминающая шашки. Чуть подальше - дивные мешочки из мягкой кожи, кубки из рога и железа, изящные фляжки с кельтским узором. На другой стороны свисали на тонких верёвочках, поблёскивая,  руны из старшего футарка; аккуратные кругляшки кельтских амулетов с причудливо свитыми узлами; Торов молот; невообразимые пряжки. И сами ремни были на диво хороши, с теми же скандинавско-кельтскими узорами выдавленными по всей длине, и с круглыми узорными кнопками.

Под стеклом у кассы же лежали саамские браслеты, которые я поначалу тоже приняла за кельтские: чёрная кожа оленя, хитро переплетённая с тонкими кручёными оловянными нитями. Застёжка - из оленьего рога. Витая вощёная петелька... Узкие, попроще, и широкие - шикарные, праздничные. Глаз не оторвать.

Я ходила по тесной лавке, по двум узким рядам, глазея на всё это великолепие, и на меня со стен глазели обратно футболки, кепки и вязаные шапочки - со шведским флагом, руническими драконами и карикатурами. Через прорези для глаз меня холодно рассматривали красные кожаные маски и фальшиво блескучие латунные шлемы. Нагло пялился мягкий синтетический шапк с мохнатыми синими рогами. Чопорные рюмки для шнапса с основанием в виде Торова молота делали вид, что меня вовсе не замечают.

Когда же выйдет следующая книга из саги Джорджа Мартина "Песнь льда и огня", "Танец с драконами"? Нет уже никаких сил ждать. Совсем страшно, что Мартин пишет у себя, что собирается продолжить серию в соавсторстве - надеюсь, это всё же была первоапрельская шутка.

Панцер - верный приверженец Дома Старк. Поэтому осенью я связала ему варежки - серые с белой оторочкой, как плащи Старков, и с условным волком, символом этого рода.

Пасха в Швеции - это перья. Чаще всего - жёлтые и фиолетовые, пушистые, на тонких проволочках, которыми их приматывают к прутьям. Впрочем, в последнее время можно увидеть самые разные немыслимые цвета и узоры. Владельцы вилл или дач украшают кусты, остальные покупают готовые букеты прутьев.

  

Откуда пошла традиция, я точно не знаю.

Всем радостной Пасхи!

Проснуться в шесть часов утра в маленькой комнате с цветочными обоями. Под сипение в лёгких натянуть флисовый свитер и юбку, зашнуровать кроссовки, чтобы дойти до уборной в десятке метров от дома. На улице  - солнце, почти неслышное похрустывание травы под ногами, застывшей от инея.

Днём снова будет пятнадцать градусов тепла, а сейчас да, морозно; изо рта вырвался пар и исчез; голые белые голени покрываются бронёй мурашек. Но нет никакого желания вернуться в крохотную комнатку с запотевшими окнами, где свернувшись клубком спит мой Панцер. Бегом, чтобы не одуматься, за шлагбаум, вниз вдоль гравийной дороги, к озеру. Глаза заливает солнце.



Внизу - снова тень; бегом, чтобы не замёрзнуть - в лёгких по-прежнему сипит и колет в боку, но уже немного легче дышать. Вниз, мимо тростника, к воде, к мосткам - и вот раскинувшийся крестом, правда, восход над озером.



Присесть на корточки на полузатонувшем мостке - солнце греет, негромко хрустнул лёд. Вокруг - ни души, все ещё спят. Хрипло пропеть: "Я кривой иглою шкуры штопала; солнце над озером...". Замолкнуть, вслушаться в кряканье и плюханье селезня с изумрудной головой. В пальцах ломит от холода.

Ещё раз вглядеться в прочерченный в небе крест сквозь сияние восходящего солнца.
А ведь германская Èostre, сияющая, - сестра греческой розовопёрстой Эос.

Не загадывая, Пасху в этом году удалось встретить так, что сама бы лучше не придумала.